«Сон разума рождает чудовищ», но если спит чудовище, способен ли родиться разум?..

Петр присел за письменный столом перед решеткой. Разложив на виду временно изъятые у следователя документы, бросил взгляд на круглое лицо настенных часов. Времени в запасе было не так уж и много. Тусклая настольная лампа оставляла погруженным в сумрак большую часть помещения, в том числе и саму камеру для допросов. Там, в темноте и сырости, за прутьями, на привинченной к полу скамье сгорбилась молчаливая фигура, отдаленно напоминающая «актера» Театра Теней.

- Итак, Савелий, - Петр взял карандаш. – С чего мы начнем?

- О-о, - тихо сказали из темноты, но при этом фигура не пошевелилась. – Добрый день, гражданин писатель. Как Вам погодка нынче?

Петр знал: это была игра. Он уже несколько раз участвовал в подобных нехитрых развлечениях. Когда он приходил со своим предложением, социопаты и садисты частенько строили из себя всеведущих ганнибалов. Иные из них поначалу отказывались, но лишь для того, чтобы потом «сделать одолжение» ненавистному миру. Кто-то смиренно замечал, что совершенно раскаялся, жаждет скорейшей смерти и не хотел бы ворошить кровавое прошлое. Но во время беседы смаковали воспоминания и почти всегда настаивали на союственной исключительности, избранности. Как если бы несли печать высшего знания. - Погодка ничего, - ответил Петр, - весенняя.

Тень за решеткой удовлетворенно кивнула.

- Хорошо. Цикл Природы. Жизнь продолжается…

- Не для вас, - заметил Петр, осторожно провоцируя собеседника.

Тот понял реплику по-своему.

- Я не боюсь смерти. В каком-то смысле я и есть смерть, почему же я должен ее бояться? Знаю, мне немного осталось, сегодня или завтра это произойдет. И что? Все ведь когда-то умирают.

Многих маньяков тянуло пофилософствовать. Подавленный комплекс вины обходилися, как неприятное препятствие, за счет общих категорий, оправдание находилось в законах Вселенной и знаках высшей силы. Все это Петр слыхал уже неоднократно, и специально посвященная глава будущей книги уже была набрана, отредактирована и сохранена на нескольких дисках. Эти «дебри» его уже не интересовали, да и уходящего времени было жалко.

- Кому-то срок жизни сократили вы, Савелий, - он посмотрел в дело и приготовил диктофон. – Например, этой школьнице… Яне.

- Да! – оживился монстр в камере. В голосе его послышалось воодушевление. – У нее еще фамилия такая смешная была…

- Адамукайте.

- Точно… Красивая, стройная, длинноногая. Настоящая фотомодель… Я отрезал ей щеки.

Диктофон работал. Петр начал, не глядя, рисовать на полях уголовного дела гробик с крестиком на крышке. - Еще я отрезал ей левую грудь, - хихикнула тень. – Понимаете, левую, там, где сердце. У нее были хорошие груди, большие для ее возраста, не детские. Крови было порядком.

- Вы ведь специализировались не только на девушках.

- Нет, что Вы! Я не из этих, - раздался звук плевка. – Я не тронул ни одну из них, ни до, ни после. Мне просто… нравится убивать. Это ведь как наркотик. Как власть. Только это больше чем, скажем, власть политическая. Я дарил смерть и забирал жизнь. Я был… Жнецом.

Это уже интересно. Оригинальнее, чем самоубежденность некоторых в своей роли «санитара рода человеческого», или попытки оправдаться тем, что жертвы сами соблазняли, распущенные и уродливые, портящие своим существованием на Земле безупречную Картину мира.

- Я подобен мифу, образно говоря. Знаете, есть нити жизни, судьбы, и три сестры-богини заведуют ими. Одна плетет, другая еще что-то там делает… третья в нужный момент обрубает. Вот и я. Парка. Я приходил, когда хотел, к тем, к кому хотел и обрезал своим ножом нить их жизни. Того мальчика, помните?..

- Максимова?

- Да! Я выколол ему глаза и обрезал пальцы на руках и ногах, а вокруг головы обмотал шнурки от кроссовок. Не зря… Это был символ! Говорят, еще язык откусил. Может быть, не помню. Просто поцеловал в губы, отправляя в тот мир из этого. На прощание.

- Вы ощущали, что несете какую-то… Миссию?

- Вряд ли у кого-нибудь из нас она на самом деле есть, - по интонации было ясно, что человек за решеткой улыбается. – Нет, я делал все сам, без всяких там указаний свыше и голосов из телевизора. Что в этом такого? Разве вам никогда не приходила в голову мысль, что ваш, якобы нормальный мир с его нормальными, то есть общепринятыми моральными устоями, с точки зрения сумасшедшего абсолютно ненормален и извращен?.. Мне просто нравилось мучить и убивать. Как и всем, скорее всего, кто так делает. Все остальное: божья воля, происки Сатаны, козни инопланетян и тому подобное – глупые домыслы тех, у кого не хватает смелости нести ответственность за свои действия. Петр мельком глянул в справки.

- Но на суде вы настаивали, что вас что-то подвигло к этому.

Из темноты сухо рассмеялись:

- И что? Я не хотел сидеть здесь и ждать, когда за мной придут ребята с ружьями. Гораздо удобнее было бы отлежаться в клинике, а потом выйти на свободу, переждать некоторое время, а потом опять заняться тем, что мне нравится. Мне не поверили. А может, врачи просто слишком по-человечески отнеслись к своим обязанностям и решили, что так будет лучше для всех. Их можно понять. Вот вы на их месте как бы поступили?

- Я не знаю. Я не был на их месте.

- Бросьте, Петр! Не делайте вид, что совершенно лишены воображения! Вы же писатель, хоть и документалист… Впрочем, считайте я вам подкинул идейку для первого художественного произведения. Разве не интересно поставить себя на место человека, оказавшегося перед подобным моральным выбором: признать сумасшедшего сумасшедшим и позволить ему существовать с надеждой на освобождение из психиатрической клиники, или же придать убийцу правосудию, обречь его на ожидание неминуемой смерти?

- Интересно. Но вы-то не сумасшедший, и сами это признаете.

- Теперь да. Мои апелляции не были приняты во внимание. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Мне было смешно находиться на суде и слушать весь этот бред, который нес прокурор, какие-то свидетели, мамы, сестры… Они кричали и плакали, пытаясь разжалобить присяжных. А те, разумеется, повелись. Я сидел и улыбался, глядя на этот нелепый спектакль. Но при этом, несмотря на свое молчание, именно я оставался главным актером на его сцене.

Лязгнул замок двери. В комнату заглянул молодой надзиратель, со значением показав на часы. Петр сделал знак, что понял, и дверь закрылась опять.

- У нас мало времени, Савелий. Скоро вас поведут обратно, в камеру.

- Вам интересно, что я там буду делать? Буду ли я ласкать себя на койке, представляя, как вспарываю ваше брюшко?

Петр фыркнул.

- Нет, если честно, совсем не интересно. Все равно ведь вы этого не сделаете.

- Что тогда? Хотите, чтобы я оставил маленькое послание миру, в лице ваших будущих читателей?

Писатель задумался.

- Пожалуй, это мысль, - он пододвинул диктофон чуть ближе к решетке. – Надеюсь, вы сообщите им нечто… значительное.

- Никак иначе, - существо в камере тоже подвинулось к разделяющей их ограде. Свет лампы упал на бритый череп, отразился в блеклых маловыразительных глазах, которые от этого вспыхнули на мгновение, будто мертвые огоньки.

- Вам снились когда-нибудь кошмары? Мне – да. Особенно часто в детстве, как и всем, наверное. По крайней мере, когда я спрашивал у своих знакомых – Адамукайте, Максимова и прочих, они обычно отвечали утвердительно. Я начинал с маленьких птиц: воробьев, голубей, и других мелких тварей… Мне было приятно рассматривать, что у них внутри. Но с возрастом захотелось большего. И вот теперь я говорю вам, я спрашиваю: чем вы отличаетесь от меня? Разве вам никогда не хотелось того же, что и мне? И разве не останавливал вас страх, мелочная боязнь потерять работу, друзей, семью, стать изгоем в обществе? Так чем же вы лучше меня? Я – свободен, даже находясь в заключении. А вы все – рабы общества при своей дешевой свободе!

Безумец задохнулся в экстазе, оскалил зубы, как бешеный зверь, руки крепко-накрепко перехватили прутья решетки, так, что Петр невольно отшатнулся. Неожиданно Савелий сник, хватка его ослабла, а сам он медленно отошел назад, в тень.

- Все… - прошептал убийца несколько удрученно. – Хорошая глава получится.

- Эт-то точно. – Петр медленно протянул руку и взял диктофон. Выключив его, он подобрал с пола кейс и начал неспешно складывать туда все бумаги и принадлежности, разложенные на столе.

Пока он был этим занят, вошли надзиратели. Со всеми предосторожностями он открыли камеру, заставили осужденного встать на колени и сложить руки за спиной, сковали. Один человек в униформе пошел впереди, другой сзади Савелия. У дверей молодой надзиратель обернулся к Петру:

- Вы идете, гражданин писатель? Мне еще двери закрывать.

Петр кивнул, извиняясь.

Выйдя, он проследовал за первым надзирателем, ведущим Савелия по тускло освещенному коридору от одной решетчатой двери к другой. Приговоренный тащился, вяло реагируя на приказания пошевеливаться, не оглядываясь по сторонам, словно на его плечах висело нечто неимоверно тяжелое. В одном из особо глухих поворотов коридора, когда надзиратель сказал Савелию встать лицом к стене и тот выполнил приказ, Петр догнал их, достал из кармана куртки пистолет и выстрелил в затылок маньяку. Надзиратель отвернулся, а Петр еще дважды нажал на курок, чтобы наверняка.

Сдав на вахте табельное оружие, палач на личном авто проехал домой, в собственную холостяцкую квартиру в центре. Достав из холодильника бутылочку чешского пива, открыл ее и удобно устроился на диване, рядом с устройством для воспроизведения диктофонных кассет.

Конечно, его читатели ничего об этом не знали. Он просто совмещал приятное с полезным и не находил в этом ничего предосудительного.

Голос жертвы заполнил комнату, вкрадчивый и неповторимый. Сколько их было? Не сосчитать уже, наверно… Перед глазами Петра, ретроспективой прокручивались сладостные картины: выстрел, брызги крови, мозга, глухое падение бесчувственного тела на каменный пол. Члены его дрожали, внизу живота нарастало приятное возбуждение. Нет ничего лучше, чем первое прослушивание записей непосредственно после казни.

«Вам снились когда-нибудь кошмары? Мне – да…»

вернуться к номеру